Меню
Бесплатно
Главная  /  Лечение  /  Психологический образ и характер полковника в рассказе Л. Н. Толстого "После бала". После бала

Психологический образ и характер полковника в рассказе Л. Н. Толстого "После бала". После бала

После бала
Лев Николаевич Толстой

Рассказы

После бала

– Вот вы говорите, что человек не может сам по себе понять, что хорошо, что дурно, что все дело в среде, что среда заедает. А я думаю, что все дело в случае. Я вот про себя скажу.

Так заговорил всеми уважаемый Иван Васильевич после разговора, шедшего между нами, о том, что для личного совершенствования необходимо прежде изменить условия, среди которых живут люди. Никто, собственно, не говорил, что нельзя самому понять, что хорошо, что дурно, но у Ивана Васильевича была такая манера отвечать на свои собственные, возникающие вследствие разговора мысли и по случаю этих мыслей рассказывать эпизоды из своей жизни. Часто он совершенно забывал повод, по которому он рассказывал, увлекаясь рассказом, тем более что рассказывал он очень искренно и правдиво.

Так он сделал и теперь.

– Я про себя скажу. Вся моя жизнь сложилась так, а не иначе, не от среды, а совсем от другого.

– От чего же? – спросили мы.

– Да это длинная история. Чтобы понять, надо много рассказывать.

– Вот вы и расскажите.

Иван Васильевич задумался, покачал головой.

– Да, – сказал он. – Вся жизнь переменилась от одной ночи, или скорее утра.

– Да что же было?

– А было то, что был я сильно влюблен. Влюблялся я много раз, но это была самая моя сильная любовь. Дело прошлое; у нее уже дочери замужем. Это была Б… да, Варенька Б… – Иван Васильевич назвал фамилию. – Она и в пятьдесят лет была замечательная красавица. Но в молодости, восемнадцати лет, была прелестна: высокая, стройная, грациозная и величественная, именно величественная. Держалась она всегда необыкновенно прямо, как будто не могла иначе, откинув немного назад голову, и это давало ей, с ее красотой и высоким ростом, несмотря на ее худобу, даже костлявость, какой-то царственный вид, который отпугивал бы от нее, если бы не ласковая, всегда веселая улыбка и рта, и прелестных блестящих глаз, и всего ее милого, молодого существа.

– Каково Иван Васильевич расписывает.

– Да как ни расписывай, расписать нельзя так, чтобы вы поняли, какая она была. Но не в том дело: то, что я хочу рассказать, было в сороковых годах. Был я в то время студентом в провинциальном университете. Не знаю, хорошо ли это, или дурно, но не было у нас в то время в нашем университете никаких кружков, никаких теорий, а были мы просто молоды и жили, как свойственно молодости: учились и веселились. Был я очень веселый и бойкий малый, да еще и богатый. Был у меня иноходец лихой, катался с гор с барышнями (коньки еще не были в моде), кутил с товарищами (в то время мы ничего, кроме шампанского, не пили; не было денег – ничего не пили, но не пили, как теперь, водку). Главное же мое удовольствие составляли вечера и балы. Танцевал я хорошо и был не безобразен.

– Ну, нечего скромничать, – перебила его одна из собеседниц. – Мы ведь знаем ваш еще дагерротипный портрет. Не то, что не безобразен, а вы были красавец.

– Красавец так красавец, да не в том дело. А дело в том, что во время этой моей самой сильной любви к ней был я в последний день масленицы на бале у губернского предводителя, добродушного старичка, богача-хлебосола и камергера. Принимала такая же добродушная, как и он, жена его в бархатном пюсовом платье, в брильянтовой фероньерке на голове и с открытыми старыми, пухлыми, белыми плечами и грудью, как портреты Елизаветы Петровны. Бал был чудесный: зала прекрасная, с хорами, музыканты – знаменитые в то время крепостные помещика-любителя, буфет великолепный и разливанное море шампанского. Хоть я и охотник был до шампанского, но не пил, потому что без вина был пьян любовью, но зато танцевал до упаду, танцевал и кадрили, и вальсы, и польки, разумеется, насколько возможно было, всё с Варенькой. Она была в белом платье с розовым поясом и в белых лайковых перчатках, немного не доходивших до худых, острых локтей, и в белых атласных башмачках. Мазурку отбили у меня: препротивный инженер Анисимов – я до сих пор не могу простить это ему – пригласил ее, только что она вошла, а я заезжал к парикмахеру и за перчатками и опоздал. Так что мазурку я танцевал не с ней, а с одной немочкой, за которой я немножко ухаживал прежде. Но, боюсь, в этот вечер был очень неучтив с ней, не говорил с ней, не смотрел на нее, а видел только высокую, стройную фигуру в белом платье с розовым поясом, ее сияющее, зарумянившееся с ямочками лицо и ласковые, милые глаза. Не я один, все смотрели на нее и любовались ею, любовались и мужчины и женщины, несмотря на то, что она затмила их всех. Нельзя было не любоваться.

По закону, так сказать, мазурку я танцевал не с нею, но в действительности танцевал я почти все время с ней. Она, не смущаясь, через всю залу шла прямо ко мне, и я вскакивал, не дожидаясь приглашения, и она улыбкой благодарила меня за мою догадливость. Когда нас подводили к ней и она не угадывала моего качества, она, подавая руку не мне, пожимала худыми плечами и, в знак сожаления и утешения, улыбалась мне. Когда делали фигуры мазурки вальсом, я подолгу вальсировал с нею, и она, часто дыша, улыбалась и говорила мне: «Encore».

И я вальсировал еще и еще и не чувствовал своего тела.

– Ну, как же не чувствовали, я думаю, очень чувствовали, когда обнимали ее за талию, не только свое, но и ее тело, – сказал один из гостей.

Иван Васильевич вдруг покраснел и сердито закричал почти:

– Да, вот это вы, нынешняя молодежь. Вы, кроме тела, ничего не видите. В наше время было не так. Чем сильнее я был влюблен, тем бестелеснее становилась для меня она. Вы теперь видите ноги, щиколки и еще что-то, вы раздеваете женщин, в которых влюблены, для меня же, как говорил Alphonse Karr, – хороший был писатель, – на предмете моей любви были всегда бронзовые одежды. Мы не то что раздевали, а старались прикрыть наготу, как добрый сын Ноя. Ну, да вы не поймете…

– Да. Так вот танцевал я больше с нею и не видал, как прошло время. Музыканты уж с каким-то отчаянием усталости, знаете, как бывает в конце бала, подхватывали всё тот же мотив мазурки, из гостиных поднялись уже от карточных столов папаши и мамаши, ожидая ужина, лакеи чаще забегали, пронося что-то. Был третий час. Надо было пользоваться последними минутами. Я еще раз выбрал ее, и мы в сотый раз прошли вдоль залы.

– Так после ужина кадриль моя? – сказал я ей, отводя ее к ее месту.

– Разумеется, если меня не увезут, – сказала она, улыбаясь.

– Я не дам, – сказал я.

– Дайте же веер, – сказала она.

– Жалко отдавать, – сказал я, подавая ей белый дешевенький веер.

– Так вот вам, чтоб вы не жалели, – сказала она, оторвала перышко от веера и дала мне.

Я взял перышко и только взглядом мог выразить весь свой восторг и благодарность. Я был не только весел и доволен, я был счастлив, блажен, я был добр, я был не я, а какое-то неземное существо, не знающее зла и способное на одно добро. Я спрятал перышко в перчатку и стоял, не в силах отойти от нее.

– Смотрите, папа просят танцевать, – сказала она мне, указывая на высокую статную фигуру ее отца, полковника с серебряными эполетами, стоявшего в дверях с хозяйкой и другими дамами.

– Варенька, подите сюда, – услышали мы громкий голос хозяйки в брильянтовой фероньерке и с елисаветинскими плечами.

Варенька подошла к двери, и я за ней.

– Уговорите, mа chere, отца пройтись с вами. Ну, пожалуйста, Петр Владиславич, – обратилась хозяйка к полковнику.

Отец Вареньки был очень красивый, статный, высокий и свежий старик. Лицо у него было очень румяное, с белыми a la Nicolas I подвитыми усами, белыми же, подведенными к усам бакенбардами и с зачесанными вперед височками, и та же ласковая, радостная улыбка, как и у дочери, была в его блестящих глазах и губах. Сложен он был прекрасно, с широкой, небогато украшенной орденами, выпячивающейся по-военному грудью, с сильными плечами и длинными, стройными ногами. Он был воинский начальник типа старого служаки николаевской выправки.

Когда мы подошли к дверям, полковник отказывался, говоря, что он разучился танцевать, но все-таки, улыбаясь, закинув на левую сторону руку, вынул шпагу из портупеи, отдал ее услужливому молодому человеку и, натянув замшевую перчатку на правую руку, – «надо всё по закону», – улыбаясь, сказал он, взял руку дочери и стал в четверть оборота, выжидая такт.

Дождавшись начала мазурочного мотива, он бойко топнул одной ногой, выкинул другую, и высокая, грузная фигура его то тихо и плавно, то шумно и бурно, с топотом подошв и ноги об ногу, задвигалась вокруг залы. Грациозная фигура Вареньки плыла около него, незаметно, вовремя укорачивая или удлиняя шаги своих маленьких белых атласных ножек. Вся зала следила за каждым движением пары. Я же не только любовался, но с восторженным умилением смотрел на них. Особенно умилили меня его сапоги, обтянутые штрипками, – хорошие опойковые сапоги, но не модные, с острыми, а старинные, с четвероугольными носками и без каблуков. Очевидно, сапоги были построены батальонным сапожником. «Чтобы вывозить и одевать любимую дочь, он не покупает модных сапог, а носит домодельные», – думал я, и эти четвероугольные носки сапог особенно умиляли меня. Видно было, что он когда-то танцевал прекрасно, но теперь был грузен, и ноги уже не были достаточно упруги для всех тех красивых и быстрых па, которые он старался выделывать. Но он все-таки ловко прошел два круга. Когда же он, быстро расставив ноги, опять соединил их и, хотя и несколько тяжело, упал на одно колено, а она, улыбаясь и поправляя юбку, которую он зацепил, плавно прошла вокруг него, все громко зааплодировали. С некоторым усилием приподнявшись, он неясно, мило обхватил дочь руками за уши и, поцеловав в лоб, подвел ее ко мне, думая, что я танцую с ней. Я сказал, что не я ее кавалер.

– Ну, все равно, пройдитесь теперь вы с ней, – сказал он, ласково улыбаясь и вдевая шпагу в портупею.

Как бывает, что вслед за одной вылившейся из бутылки каплей содержимое ее выливается большими струями, так и в моей душе любовь к Вареньке освободила всю скрытую в моей душе способность любви. Я обнимал в то время весь мир своей любовью. Я любил и хозяйку в фероньерке, с ее елисаветинским бюстом, и ее мужа, и ее гостей, и ее лакеев, и даже дувшегося на меня инженера Анисимова. К отцу же ее, с его домашними сапогами и ласковой, похожей на нее, улыбкой, я испытывал в то время какое-то восторженно-нежное чувство.

Мазурка кончилась, хозяева просили гостей к ужину, но полковник Б. отказался, сказав, что ему надо завтра рано вставать, и простился с хозяевами. Я было испугался, что и ее увезут, но она осталась с матерью.

После ужина я танцевал с нею обещанную кадриль, и, несмотря на то, что был, казалось, бесконечно счастлив, счастье мое все росло и росло. Мы ничего не говорили о любви. Я не спрашивал ни ее, ни себя даже о том, любит ли она меня. Мне достаточно было того, что я любил ее. И я боялся только одного, чтобы что-нибудь не испортило моего счастья.

Когда я приехал домой, разделся и подумал о сне, я увидал, что это совершенно невозможно. У меня в руке было перышко от ее веера и целая ее перчатка, которую она дала мне, уезжая, когда садилась в карету и я подсаживал ее мать и потом ее. Я смотрел на эти вещи и, не закрывая глаз, видел ее перед собой то в ту минуту, когда она, выбирая из двух кавалеров, угадывает мое качество, и слышу ее милый голос, когда она говорит: «_Гордость?_ да?» – и радостно подает мне руку, или когда за ужином пригубливает бокал шампанского и исподлобья смотрит на меня ласкающими глазами. Но больше всего я вижу ее в паре с отцом, когда она плавно двигается около него и с гордостью и радостью и за себя и за него взглядывает на любующихся зрителей. И я невольно соединяю его и ее в одном нежном, умиленном чувстве.

Жили мы тогда одни с покойным братом. Брат и вообще не любил света и не ездил на балы, теперь же готовился к кандидатскому экзамену и вел самую правильную жизнь. Он спал. Я посмотрел на его уткнутую в подушку и закрытую до половины фланелевым одеялом голову, и мне стало любовно жалко его, жалко за то, что он не знал и не разделял того счастья, которое я испытывал. Крепостной наш лакей Петруша встретил меня со свечой и хотел помочь мне раздеваться, но я отпустил его. Вид его заспанного лица с спутанными волосами показался мне умилительно трогательным. Стараясь не шуметь, я на цыпочках прошел в свою комнату и сел на постель. Нет, я был слишком счастлив, я не мог спать. Притом мне жарко было в натопленных комнатах, и я, не снимая мундира, потихоньку вышел в переднюю, надел шинель, отворил наружную дверь и вышел на улицу.

С бала я уехал в пятом часу, пока доехал домой, посидел дома, прошло еще часа два, так что, когда я вышел, уже было светло. Была самая масленичная погода, был туман, насыщенный водою снег таял на дорогах, и со всех крыш капало. Жили Б. тогда на конце города, подле большого поля, на одном конце которого было гулянье, а на другом – девический институт. Я прошел наш пустынный переулок и вышел на большую улицу, где стали встречаться и пешеходы и ломовые с дровами на санях, достававших полозьями до мостовой. И лошади, равномерно покачивающие под глянцевитыми дугами мокрыми головами, и покрытые рогожками извозчики, шлепавшие в огромных сапогах подле возов, и дома улицы, казавшиеся в тумане очень высокими, все было мне особенно мило и значительно.

Когда я вышел на поле, где был их дом, я увидал в конце его, по направлению гулянья, что-то большое, черное и услыхал доносившиеся оттуда звуки флейты и барабана. В душе у меня все время пело и изредка слышался мотив мазурки. Но это была какая-то другая, жесткая, нехорошая музыка.

«Что это такое?» – подумал я и по проезженной посередине поля, скользкой дороге пошел по направлению звуков. Пройдя шагов сто, я из-за тумана стал различать много черных людей. Очевидно, солдаты. «Верно, ученье», – подумал я и вместе с кузнецом в засаленном полушубке и фартуке, несшим что-то и шедшим передо мной, подошел ближе. Солдаты в черных мундирах стояли двумя рядами друг против друга, держа ружья к ноге, и не двигались. Позади их стояли барабанщик и флейтщик и не переставая повторяли всё ту же неприятную, визгливую мелодию.

– Что это они делают? – спросил я у кузнеца, остановившегося рядом со мною.

– Татарина гоняют за побег, – сердито сказал кузнец, взглядывая в дальний конец рядов.

Я стал смотреть туда же и увидал посреди рядов что-то страшное, приближающееся ко мне. Приближающееся ко мне был оголенный по пояс человек, привязанный к ружьям двух солдат, которые вели его. Рядом с ним шел высокий военный в шинели и фуражке, фигура которого показалась мне знакомой. Дергаясь всем телом, шлепая ногами по талому снегу, наказываемый, под сыпавшимися с обеих сторон на него ударами, подвигался ко мне, то опрокидываясь назад – и тогда унтер-офицеры, ведшие его за ружья, толкали его вперед, то падая наперед – и тогда унтер-офицеры, удерживая его от падения, тянули его назад. И не отставая от него, шел твердой, подрагивающей походкой высокий военный. Это был ее отец, с своим румяным лицом и белыми усами и бакенбардами.

При каждом ударе наказываемый, как бы удивляясь, поворачивал сморщенное от страдания лицо в ту сторону, с которой падал удар, и, оскаливая белые зубы, повторял какие-то одни и те же слова. Только когда он был совсем близко, я расслышал эти слова. Он не говорил, а всхлипывал: «Братцы, помилосердуйте. Братцы, помилосердуйте». Но братцы не милосердовали, и, когда шествие совсем поравнялось со мною, я видел, как стоявший против меня солдат решительно выступил шаг вп
/>Конец ознакомительного фрагмента
Полную версию можно скачать по


Читая рассказ А. Н. Толстого «После бала», я не могла не задуматься над образом одного из главных героев произведения – Петра Владиславовича Б., отца девушки, в которую влюблен герой-рассказчик Иван Васильевич.

При первой их встречи рассказчик описывает его следующим образом: «Отец Вареньки был очень красивый, статный, высокий и свежий старик.

Лицо у него было очень румяное, с белыми, a la Nicolas I, подвитый усами, и та же ласковая радостная улыбка, как и у дочери, была в его блестящих глазах и губах. Он был воинский начальник типа старого служаки, николаевской выправки». Полковник на балу предстает нам как добрый, постоянно улыбающийся человек, который с удовольствием танцует мазурку со своей дочерью. Он вызывает у рассказчика восторженно-нежное чувство, и его образ сливается воедино с образом Вареньки, создавая нечто прекрасное.

Абсолютно другие эмоции герой-рассказчик испытывает, когда видит полковника следующим утром. Он не сразу его узнает, осознание приходит постепенно: «военный, фигура которого показалась мне знакомой», «шел твердой походкой высокий военный», «это был ее отец…».

Еще больше подавляет эмоциональное состояние героя мелкие неприятные детали: «подрагивающей походкой», «втягивал в себя воздух, раздувая щеки, и выпускал его через оттопыренную губу», «самоуверенный, гневный голос». Все это складывается в один омерзительный образ, противоположный образу на балу. Теперь полковник вызывает у героя-рассказчика чувство глубокого разочарования и даже отвращения: «почти физическая, доходившая до тошноты тоска, «вот-вот меня вырвет всем тем ужасом». После увиденного многое в жизни Ивана Васильевича изменилось: «не мог поступить в военную службу, и не только не служил в военной, но и нигде не служил и никуда не годился».

Несмотря на то, что увиденное так изменило жизнь героя-рассказчика, я не считаю, что полковник был двуличным человеком и лицемером. На балу он был самим собой, добрым и честным человеком, а на службе таким, каким требовала того служба. Он лишь выполнял свой долг с беспрекословным повиновением.

Характеризуя внешность полковника, Толс­той подчеркивает, что «лицо у него было очень румяное, с белыми a la Nicolas I подвитыми усами, белыми же, подведенными к усам бакенбардами и с зачесанными вперед височками». Сравнение внешности полковника, «служаки николаевской выправки», с Николаем I является важной художе­ственной деталью рассказа. Подумайте, почему писатель прибегает к сравнению внешности пол­ковника с внешностью царя. Какое развитие это сравнение находит в сюжете рассказа «После бала»?

Рисуя портрет «служаки николаевской выправки», автор как бы обозначает от­правную точку в раскрытии его характера и жизненной позиции. Для автора, который написал рассказ под впечатле­нием своей юности, был жив облик слу­жаки николаевского времени, которого он воплотил как в портрете героя рассказа, так и в его сопоставлении с внешностью самодержца. Так, автору удалось ярко воспроизвести николаевскую эпоху.

Об этом говорит и портрет отца Ва­реньки: «Отец Вареньки был очень краси­вый, статный, высокий и свежий старик. Лицо у него было очень румяным, с белы­ми a la Nicolas I подвитыми усами, белы­ми же, подведенными к усам бакенбарда­ми и зачесанными вперед височками… Он был воинский начальник типа старого служаки николаевской выправки». В об­лике и поведении полковника достаточно полно и бескомпромиссно раскрывается типичный облик солдафона николаев­ской выправки, который и ведет себя и думает как предписано.

Герой произведения и рассказчик Иван Ва­сильевич «случай» из своей жизни называет «длинной историей». Но в самом ли деле это «длинная история»? Ведь тут же он говорит, что его «жизнь переменилась от одной ночи, или ско­рее утра». Вчитайтесь в рассказ и проследите, как писатель устами Ивана Васильевича фиксирует время ночного бала и наступившего следом за ним дня. С какими событиями связаны эти указа­ния на время действия? Какова временная дистан­ция между началом рассказа о «чудесном» бале и событиями, замыкающими рассказ Ивана Ва­сильевича?

Мы помним, что герой уехал с бала «в пятом часу, пока доехал домой, посидел дома, прошло еще часа два, так что, когда я вышел, уже было светло». Так утро сле­дующего дня ознаменовано для Ивана Ва­сильевича трагическим открытием: из поэтического мира он неожиданно пере­местился в трагический мир жестокости и бесправия. И заняло это путешествие все­го несколько часов.

Рисуя облик хозяйки бала, писатель подчер­кивает, что она была «в бархатном пюсовом платье, в брильянтовой фероньерке на голове и с открытыми старыми, пухлыми, белыми плечами и грудью, как портреты Елизаветы Петровны». Поче­му Толстой в рассказе «После бала» трижды вос­создает портрет хозяйки бала, каждый раз сопо­ставляя его с портретом Елизаветы Петровны? В какой мере упоминание об императрице Елиза­вете Петровне расширяет временные границы про­изведения Толстого?

Автор, намекая несколько раз на сход­ство хозяйки бала с портретом Елизаветы Петровны, как бы раздвигает временные рамки. Он включает в систему отноше­ний, которые его волнуют и возмущают, не только несколько эпизодов недавнего времени, но и эпоху, которая может быть измерена ни одним десятилетием.

Сочинение

Среди самых известных произведений Л. Н. Толстого можно назвать и его рассказ «После бала». Написанный в 1903 году, он проникнут христианским духом, а также на собственной философии писателя — толстовстве.

В центре внимания рассказа находится полковник Б. Этот герой показан в двух, кардинально разных, жизненных ситуациях. Именно эти противопоставленные друг другу ситуации и проясняют его характер.

Впервые рассказчик встречает полковника Б. на балу у губернатора в честь окончания масленичной недели. Петр Владиславич — отец Вареньки, юной красавицы, в которую был безумно влюблен рассказчик. Именно в эпизоде бала дается портрет этого героя: «Отец Вареньки был очень красивый, статный, высокий и свежий старик. Лицо у него было очень румяное, с белыми la Nicolas I подвитыми усами, белыми же, подведенными к усам бакенбардами и с зачесанными вперед височками, и та же ласковая, радостная улыбка, как и у дочери, была в его блестящих глазах и губах. Сложен он был прекрасно, с широкой, небогато украшенной орденами, выпячивающейся по-военному грудью, с сильными плечами и длинными стройными ногами».

Как видим, первоначально полковник производит прекрасное впечатление: добрый, приветливый, ласковый. Кроме того, было видно, как он безумно любит свою дочь, с какой нежностью и трепетом к ней относится. Мазурка, которую полковник танцевал с Варенькой, привела всех в восхищение. Все следили за движением этой прекрасной пары и любовались ею. А в конце, когда Петр Владиславич упал на колени перед дочерью, гости не удержались и зааплодировали. В знак окончания танца полковник бережно поцеловал дочку в лоб.

Если все смотрели на полковника Б. с любованием, то рассказчик испытывал к нему «восторженное умиление». Особенно трогательно выглядел старинный фасон сапог героя. Рассказчик увидел в этой детали подтверждение любви полковника к своей Вареньке: «Чтобы вывозить и одевать любимую дочь, он не покупает модных сапог, а носит домодельные».

На этом присутствие героя в первом эпизоде рассказа заканчивается. На балу полковник произвел на всех гостей, рассказчика и, я думаю, читателей, самое хорошее впечатление. Старый военный, по всей видимости, хорошо образованный и воспитанный, добрый, красивый, обожающий свою дочь. Но уже здесь проскальзывают «тревожные» детали, которые получат развитие во второй части рассказа. Автор несколько раз подчеркивает, что полковник Б. был воспитан эпохой Николая I: «Он был воинский начальник типа старого служаки николаевской выправки». Даже бакенбарды полковник носил по моде того времени, чтобы подчеркнуть свою приверженность к николаевскому режиму. Идя танцевать с дочерью, Петр Владиславич, по старой моде, надевает на правую руку перчатку, говоря, что «надо все по закону». Эта деталь говорит о педантичности героя, а также о том, что он привык бездумно выполнять приказы, не задумываясь об их целесообразности. Если командир дал приказ, то его следует выполнять, а не задавать вопросы.

Вторая часть рассказа во всем кардинально противоположна первой. Здесь мы видим полковника уже не на отдыхе, а при исполнении своих обязанностей. На следующее утро, в самом начале Великого поста, полковник Б. руководит наказанием татарина за побег из армии. Ничто не изменилось в его внешнем облике, ни одна черта не дрогнула в его румяном лице при виде страшных мучений беглого татарина. Здесь рассказчик так описывает Петра Владиславича: «Полковник шел подле, и, поглядывая то себе под ноги, то на наказываемого, втягивал в себя воздух, раздувая щеки, и медленно выпускал его через оттопыренную губу». Складывается ощущение, что полковник полностью отключил все свои эмоции и мысли. Он, как машина, старательно и усердно выполняет инструкцию, чтобы «все по закону».

Только увидев нарушение в выполнении приказа, Петр Владиславич проявляет свои чувства. Он наказывает слабосильного солдата, который физически не может сильно ударить татарина: «Я тебе помажу, — услыхал я его гневный голос. — Будешь мазать? Будешь? И я видел, как он своей сильной рукой в замшевой перчатке бил по лицу испуганного малорослого, слабосильного солдата за то, что он недостаточно сильно опустил свою палку на красную спину татарина».

Но не нужно думать, что полковник — бездушный монстр, который не понимает ужаса всего происходящего. Мне кажется, он знает, что мероприятие, которым руководит, — не из приятных. Поэтому, встретившись глазами с рассказчиком, Петр Владиславич сделал вид, что не знает его.

Я думаю, что в душе полковник испытывает неловкость и, может быть, даже стыд. Но этот герой привык в своей жизни ставить во главу угла приказ от вышестоящего начальства, подстраивать свои мысли, чувства, душевные порывы под Инструкцию. Внешнее для этого героя важнее внутреннего, мнение людей важнее мнения души.

Толстой пишет об этом с горечью и сожалением. Ведь не нарушив человеческий закон, полковник Б. нарушил закон Божий. Поэтому со всей ответственностью этого героя можно назвать преступником, прежде всего, перед собой. Полковник Б. оказался рабом приказа, погубив свою душу, придавая мучениям других людей. Даже Великий пост не смог остановить этого человека.

Так, на протяжении рассказа образ полковника Б. получает грандиозное развитие. Он углубляется и психологически раскрывается, обнажая перед нами вину и беду этого человека.

Другие сочинения по этому произведению

"Любовь с этого дня пошла на убыль..." (По рассказу Л. Н. Толстого "После бала") "После бала". Л.Н.Толстой После бала «Против чего направлен рассказ Л. Н. Толстого «После бала»? От чего зависят, по мысли автора, перемены в человеческих отношениях? Автор и рассказчик в рассказе Л. Н. Толстого «После бала» Иван Васильевич на балу и после бала (по рассказу «После бала») Идейно-художественное своеобразие рассказа Л.Н.Толстого «После бала» Личность и общество в рассказе Л. Н. Толстого «После бала» Мое впечатление от рассказа Л. Н. Толстого «После бала» Образ Ивана Васильевича (По рассказу Л. Н. Толстого «После бала») Полковник на балу и после бала Почему произошла переоценка ценностей у Ивана Васильевича? (по рассказу Л. Н. Толстого «После бала») Почему рассказ Л.Н. Толстого назван «После бала» Почему рассказ Л. Н. Толстого называется «После бала», а не «Бал»? Прием контраста в рассказе Л. Н. Толстого «После бала» Рассказ Л. Толстого «После бала» Роль пейзажа в рассказах Л. Н. Толстого «После бала», И.А.Бунина"Кавказ", М. Горького"Челкаш". Утро, изменившее жизнь (по рассказу «После бала») Утро, изменившее жизнь (по рассказу Л. Н. Толстого «После бала») Что такое честь, долг и совесть в моем понимании (анализируя рассказ Л. Н. Толстого «После бала») Размышления Ивана Васильевича в рассказе Л. Н. Толстого «После бала» Роль случая в жизни человека (На примере рассказа Л. Н. Толстого «После бала») Композиция и смысл рассказа Л.Н.Толстого «После бала» Особенности композиции рассказа Л. Н. Толстого «После бала» Роль контраста в произведениях русских писателей XIX века (На примере рассказа Л. Н. Толстого «После бала»)

ПОСЛЕ БАЛА

Рассказчик Иван Васильевич, человек, всеми уважаемый, неожиданно для собеседников меня­ет тему разговора и начинает рассуждать о том, что на образ мыслей человека влияет не среда, - тут дело случая. И именно случай способен изме­нить мировоззрение человека. Иван Васильевич рассказывает историю о том, как в юности он был влюблен в красавицу Вареньку Б. Он, как и боль­шинство молодых людей его круга, не посещал университетские кружки, а весело проводил вре­мя на балах, кутил со своими товарищами. На од­ном из таких балов, у губернского предводителя, он весь вечер танцует с предметом своей любви - Варенькой.

Молодая девушка в «белом платье с розовым поясом и в белых лайковых перчатках, немного не доходивших до худых, острых локтей, и в белых атласных башмачках» вызывала у рассказчика платоническое чувство.

Появляется отец Вареньки, «очень красивый, статный, высокий и свежий старик». «Лицо у него было очень румяное, с белыми, ala Nicolas I под­витыми усами, белыми же подведенными к усам бакенбардами и с зачесанными вперед височками, и та же ласковая радостная улыбка, как и у его дочери, была в его блестящих глазах и губах». Хо­зяева уговаривают его станцевать с дочерью ма­зурку, и во время танца пара привлекает всеоб­щее внимание.

Рассказчик же смотрел на танцующих отца и дочь «с восторженным умилением». Особенно Ивана Васильевича умиляет одна деталь туалета пол­ковника - его старомодные сапоги.

Рассказчик делает вывод, что полковник вы­нужден во многом отказывать себе ради того, что­бы вывозить любимую дочь в свет. После оконча­ния танца отец Вареньки подводит дочь к Ивану Васильевичу, и остаток вечера молодые люди про­водят в обществе друг друга.

Рассказчик возвращается домой уже под утро, однако переполняющие его чувства не дают ему уснуть, и он отправляется бродить по городу. Он идет по направлению к дому Вареньки. Где-то вдалеке Иван Васильевич слышит звуки флейты и барабана, которые повторяют одну и ту же «не­приятную, визгливую мелодию». Рассказчик ви­дит, что на поле перед домом Б. прогоняют через строй татарина за побег.

Экзекуцией руководит отец Вареньки. Наказы­ваемый умоляет «помилосердствовать», однако «брат­цы» продолжали избиение.

Отец Вареньки строго следил за тем, чтобы на­казание было осуществлено в полной мере. Он бьет по лицу «слабосильного солдата за то, что он недо­статочно сильно опускал свою палку на красную спину татарина».

Иван Васильевич мельком увидел спину тата­рина и ужаснулся - «это было что-то пестрое, мокрое, красное, неестественное». Полковник за­мечает Ивана Васильевича, но делает вид, что не видит его.

Рассказчик говорит о том, что после увиденно­го он не может вспомнить, как добрался домой. Размышляя о случившемся, Иван Васильевич го­ворит о том, что, возможно, полковник прав в сво­их поступках, поскольку все признают, что это нор­мально.

Но сам рассказчик не может понять причин, которые побуждают отца Вареньки так жестоко избивать человека.

Этот случай меняет всю жизнь Ивана Василье­вича: не поняв причин подобной жестокости, он ре­шает не поступать на военную службу.